Ялта

отдых в Ялте

С Южного берега

Цивилизация природы. — Ялтинское хозяйство в настоящем и будущем. — Что такое для России Южный берег. — Ялта, как модный центр. — Перипетия ялтинских земств. — Горе малодушному. — Бульварная цивилизация. — "Бекир маленький" и его история. — Татарский дом. — Крымские латифундии. — Лесоистребление. — По дороге в Ай-Петри.

Культ разумной человеческой силы, которым насквозь проникнуто замечательное произведение ученого автора, действует гораздо более возвышающим и бодрящим образом. Проносясь по капризным извивам крымского берега, я невольно вспомнил эти взгляды Гэна. Действительно, природа сама по себе, необлагороженная и не смягченная человеком, лишена многих условий наслаждения. Вот, например, направо от меня дикие, однообразные скалы, поросшие диким и однообразным лесом, колючим, рогатым, истрепанным и изломанным морскими ветрами. Не манит туда человека, и не отдыхает там его глаз. Но оглянешься налево, туда, где горы сходят, словно капризными ступенями, к волнам моря, куда сбегают, расширяясь, долинки и логии, там взгляду вашему как-то ласковее и приветливее. Серое однообразие камня, зеленое однообразие леса там так, кстати, нарушается этими темными зонтиками кипарисов, толпящихся то дружными пучками, будто хор черных монахов, то длинными рядами, будто цепь застрельщиков. Разнообразная зелень всех оттенков, то светлых и нежных платанов, то голубовато-седых оливок, то ярких, словно подведенных под блестящий лак, фотиний, лавровишен, магнолий, к которому прикоснулся вкус и труд человека, что-то особенно прелестное и особенно привлекательное. Вместе с беленькими, хорошенькими домиками, узорными решеточками, клумбами цветов, он производит впечатление чего-то более понятного и более дружелюбного человеку. Стихийная природа, под влиянием человеческого разума, словно сама несколько одухотворяется и цивилизуется.

Бесконечная будущность и бесконечное богатство ожидают впереди Южный берег Крыма. Недаром Екатерина II видела в Крыму лучшую жемчужину своей короны. Эти каменные холмы, террасы и скаты, эти лесные долинки, наполняющие узкое пространство между цепью гор и морской отмелью — все это почва для бесконечных виноградников, табачных плантаций, дорогих садов… От Алушты до Ялты с одной стороны, от Ялты до Севастополя, с другой — чуть не на 150 верст в длину, Южный берег должен обратиться в сплошной виноградный сад. Когда разработается дорога до Судака, до Феодосии, новые огромные протяжения берега сплошь покроются виноградом. Теперь виноград только в долинах и редко где на склонах гор. Площадь земли, обработанная заступом и киркою, пока только составляет ничтожную дробь всех этих спящих залежей будущего обилия. Когда едешь по почтовой дороге, то наглядно убеждаешься, как редки, мелки и случайны эти чуть заметные обрывки людского хозяйства, скупо разбросанные среди сплошных, нетронутых масс холмов и горных скатов… Когда виноградники займут не одни только влажные впадины, не одни низины береговых холмов, а поднимутся так высоко и разольются так широко, как они это сделали вокруг Женевского озера или по берегам Рейна, то России не нужны больше будут вина Германии и Франции. Россия напоит сама себя одним своим Крымом.

Но для этого нужны два главных условия: прежде всего капиталы, а вместе с капиталами разумная система народного хозяйства. Только широкий, истинно государственный и истинно гражданский взгляд на потребности края мог бы сообщить плодотворный смысл и общность цели разнородным мероприятиям. Такой взгляд должен был бы господствовать над отдельными интересами и, не увлекаясь их частными целями, стремиться к одной своей главной цели.

Конечно, Крыму труднее всего будет дождаться такого руководящего взгляда, такой направляющей руки. Мы не избалованы такими правителями, каким был, например, хоть покойный князь Воронцов, давший Крыму первый толчок жизни.

Пока будут продолжаться системы непонятной монополии, пока какое-нибудь общество пароходства будет оставаться государством в государстве, откровенно игнорируя вопиющие интересы местного хозяйства и получая за то казенные миллионы, пока местные правители наши будут поглощены канцелярскими отписками вместо живого изучения края и живого служения его нуждам, пока земство будет заброшено, как Сандрильона детской сказки, и оставлено без помощи и авторитетов, спутанные по рукам и ногам, — до тех пор трудно, конечно, ожидать сильного притока капиталов к хозяйству Южного берега. Стыдно сказать, что в настоящее время, по спискам ялтинской земской управы, числится всех виноградников в уезде только около 1200 десятин, между тем как всей земли в уезде около 200 000 десятин, а табачных плантаций, которые в некоторых местностях уезда исключительно кормят татар и греков, всего по спискам управы только 167 десятин, то есть такое количество, которое под силу засеять одному хорошему новороссийскому хозяину! Вообще обработанная земля в Ялтинском уезде (считая, в том числе и так называемые поливные земли, нередко занятые сенокосом) составляет менее 10% всей удобной к обработке земли, обложенной земским налогом. Такое отношение, конечно, поразительно и лучше всего указывает на ту будущность, которую может ожидать Ялтинское хозяйство при лучших условиях.

Точно так же ничтожен средний доход ялтинских земель, если судить по данным земства. Всего внесено в оклад земель уезда 166 000 десятин. Общая доходность их высчитана в 300 000. Таким образом, десятина, круглым счетом, дает около 1 рубля 80 копеек. А между тем, десятина хорошего виноградника должна давать на Южном берегу, считая средним счетом 200 ведер вина с десятины, ценностью по 2 рублей 50 копеек за ведро, не менее 500 рублей валового дохода. Сады Южного Крыма точно также очень доходны сами по себе; получать за сад 10000 и 15000 рублей годовой платы не редкость для больших садов, вроде, например, известного и превосходно содержимого сада г. Алексиано на Бельбеке. Из этого делается ясно, какой страшный убыток несет край, вследствие ничтожного процента своих обработанных земель по отношению к необработанным, если подесятинный доход в несколько сот рублей переходит через это в 1 рубль 80 копеек. Предположив даже, что земству не было надобности определять действительную доходность земель и что она определена только сравнительно для равномерного обложения разного рода имуществ одинаковым 14% налогом с дохода, все таки нельзя не видеть крайне ненормального положения ялтинского хозяйства, которое, по ценности своих продуктов и по исключительным свойствам климата своего, способно стать выше всех, без исключения, хозяйств России.

Приморская часть Ялтинского уезда, то есть так называемый Южный берег — это громадная теплица России, в которой горячее южное солнце и влажные испарения южного моря, защищенные, как ширмою, подоблачною стеною гор, выгоняют из крепко связанных туков каменистой почвы все те произрастания, которых не может дать наша холодная, открытая ветрам Русь, и в которых настаиваются, в течение долгих крымских жаров, душистость запаха, сладость соков, жирная густота масел, яркость красок, крепость и хмельность вкуса. Но Ялтинский уезд, вместе с тем, и громадная дача России. Пожалуй, для такой беспредельно-широкой империи это даже не громадная, а скорее тесная дача… От льдов севера, от беспросветного тумана своих лесов, от своих пыльных и снежных степей, от иссушающей прозы своих тесовых городков, своих соломенных деревень, — вся наша необъятная Русь только в том тесном уголке, по одной береговой полосочке, может прильнуть губами к теплу голубого ласкового моря, к красоте и роскоши южной природы…

Люди станут же когда-нибудь образованнее и разумнее. Они поймут всю несравнимую прелесть, всю поэзию отдыха в виноградном саду, в волне моря, под сенью гор. Они поймут необходимость этого отдыха от тягостей жизни, с каждым днем беспощаднее придавливающих человека. Все счастливое, овладевшее каким-нибудь достатком, кинется на Южный берег, как на дачу, как на станцию здоровья. Все разумное и скромное устремится туда для прочной оседлости, меняя охотно многие лживые удобства на невознаградимые ничем удобства здоровья, наслаждения, долголетия…

На Южном берегу не достанет тогда мест для всех желающих, и клочки земли его будут перебиваться нарасхват, как на аукционе. Что это будет так и, быть может, скоро будет, это доказывает опыт последних десяти лет.

Ялта, например, из ничтожнейшего городка, в четыре десятины земли, которому негде было построить даже начальную школу, негде было посадить кустика для гулянья, обратилась теперь в довольно большой и красивый город, напоминающий модные центры европейских туристов, — Ментону или Баден. От одного конца ее до другого уже несколько верст. Уже дачи ее лепятся, Бог знает, на какой высоте, под самою стеною Яйлы, в далеких когда-то сосновых лесах. Четыре огромные гостиницы, не считая мелких, не считая разных chambres garnies, заменили собою единственную плачевную таверну г. Собеза, в которой когда-то теснились туристы.

Из этих гостиниц, "Россия" устроена на широкую ногу образцовых комфортабельных гостиниц Европы; она имеет свой газ, свои фонтаны, водопроводы под саму крышу. Она, и по прекрасному положению своему, и по значению для туристов, сделалась естественным центром всей Ялты. Около нее огромный тенистый сад графа Мордвинова, который любезно предоставил его для публики и которым можно дойти, не выходя из-под зеленых шатров грецкого ореха, до самого Дерекоя, татарского селения, соседнего с Ялтою. Около нее общественная купальня; около неё толпятся вереницами отборные извозчики Ялты, какими не всегда может похвастать даже столица, с прекрасными колясками, с хорошенькими paniers de Nice, легкими как настоящая корзиночка. Тут же близко и живописный фруктовый базар, телеграф, присутственные места, лучшие дачи Ялты.

Многочисленные балконы и галереи "России" постоянно полны пестрою и нарядною толпою. Во время пребывания царского двора в Ливадии, тут целые ассамблеи генералов. Прежней наивной и бедной Ялты узнать нельзя. Кавалькады кавалеров и амазонок, экипажи с модною публикою снуют на каждом шагу. Оркестры музыки гремят в трех местах чуть не каждый вечер. Откуда ни явились магазины, склады, всевозможные мастера… Все дома и домишки набиты до чердаков. За маленькую комнатку берут рублей 50 в месяц, рубля 3 в день… Татарва блаженствует… "Длинный Бекир", худой, как жердь, этот давний и неизменный путеводитель Ялты, бесконечно гордящийся выпавшей ему честью провожать царскую фамилию, преважно, будто главнокомандующий, сознающий свое значение, расхаживает перед открытыми воротами двора, в котором сидит на корточках целая толпа подручных ему проводников-татар, стоят экипажи и лошади в ожидании выгодных заказов.

Теперь уже не один "длинный Бекир" монополистом Ялты: молодой, румянорожий Селямет, соседний богач-татарин, еще в большем ходу. Ловкий малый выработал себе особенную специальность провожать верхом в пустынные лесные прогулки одиноких барынь, ищущих эффектных приключений, и наживается на славу. Наши русские барыни, по-видимому, отыскивают на Южном берегу не один виноград и не одно морское купанье…

Лошади и экипажи Ялты хороши, но не дешевы. Трехчасовая прогулка в коляске за город, в самые ближние и легко доступные окрестности, по шоссе, обходиться рублей пять. Верховая лошадь на день стоит тоже рублей шесть. А между тем, только десять лет назад можно было в той же Ялте нанять верховую лошадь за рубль в день.

Многочисленные дачи Ялты премилой, преразнообразной архитектуры, они полны цветов, редких кустов и деревьев; балкончики, решеточки и все украшения их в чисто южном, большею частью итальянском или турецком вкусе. Зато цены этих дач возросли страшно. Маленький, хорошенький, как игрушечка, домик, с таким же миниатюрным садиком, уже стоит 20 000 — 25 000 рублей. Тут рассчитывается каждый вершок. Многие прежние владельцы Ялты обогатились выгодною постройкою и продажей дач.

Я помню, что еще во время моей крымской жизни, в Ялту приехал один бедный художник в легкой поддевочке, с палитрою в руке, с пустотою в кармане. Лет десять назад он купил у одного из богатых старожилов Ялты небольшой пустырь около города за 3000 рублей. Внесенные им в задаток 300 рублей были заняты у приятеля; остальные деньги оборотливый художник выручил из продажи маленьких участков, прежде чем успели совершить купчую. Эта распродажа по саженям дешевого пустыря в конце концов, окончилась тем, что город Ялта украсился целым новым кварталом прекрасных дач, а находчивый художник имеет, говорят, в настоящее время до 80 000 капитала и несколько собственных отличных дач.

Другая давняя владелица Ялты распродала по маленьким участкам разных пустопорожних бугров и буераков, покрытых словно битою черепицею, более чем на 20 000 рублей, и теперь эти буераки обратились в цветущие садики, в смеющиеся виллы.

Впрочем дачи Ялты пока еще не окупают своей стоимости постоянным доходом: ялтинский сезон лечения морем и виноградом слишком короток для этого, а ялтинские цены на прислугу, работы и материалы слишком для этого высоки. Здесь самые неважные кухарки и няньки получают по 10-ти и 15-ти рублей в месяц; садовники, еле смыслящие свое дело, по 25-ти рублей на своих харчах; здесь мешочек угля в одну мерку стоит 75 копеек, сажень плохих сословных дров, составляющая две трети нашей кубической сажени, от 35-40 рублей, и все в таком же размере.

Даже виноград, который я покупал по дороге в Екатеринославской губ. по 4,5 и 6 копеек за фунт, в Симферополе по 8 копеек, в Алуште по 10 копеек, в Ялте стоит 15 копеек, а в конце сезона даже 20 копеек.

Даже груша, довольно плохая, стоит 25 и 30 копеек за фунт, т.е. по 10 копеек за штуку.

Как бы ни было, а теперь Ялта европейски благоустроенный город, с водопроводами, прекрасными цементными тротуарами, фонарями, извозчиками, магазинами, отелями.

В нем мужская и женская прогимназии и многолюдные, хорошо устроенные земские народны школы для мальчиков и девочек.

Граф Мордвинов, среди владений которого лежит Ялта, пожертвовал земли под эти земские училища и под помещение управы.

Три огромные местности сдавливают с трех сторон Ялту, не давая ей разрастаться. С запада Ливадии, с востока Массандра князя Воронцова, сзади и в середине "Ялтинская Долина" графа Мордвинова. С четвертой стороны Ялту обрезает море.

Каждый шаг своего роста Ялта завоевывает ценою упорных усилий и денег. Значительная ее часть стоит на земле, купленный от Массандры, по четыре и по пяти рублей за сажень. Но она все еще покупает и все еще, хотя с трудом, раздвигается и поднимается в горы. Ценность Ялты увеличилась настолько, что, несмотря на чрезвычайно низкий размер земской оценки, уменьшенной, по крайней мере, впятеро против действительной стоимости, город Ялта оценен в 400 000 рублей. Значит, на деле он стоит не менее 2 000 000 рублей. Доходность же Ялты считается настолько высокою, что Севастополь, оцененный земством в 1 200 000 рублей, платит те же 5 000 рублей в год, что и крошечная Ялта со своих 400 000; иначе, она признана втрое доходнее Севастополя.

Ялтинское земство представляет собой довольно поучительный образчик нашего обычного земского жребия. С самого введения земских учреждений, Ялтинский уезд был один из наиболее пробужденных, наиболее энергических. Группа деятельных и хорошо направленных лиц руководила новым делом и употребила много усилий, чтобы поставить его на живой путь. Эти усилия тотчас же вызвали ряд тяжелых столкновений с разными ведомствами и обратили первые годы ялтинского земства в летопись постоянной борьбы за право устраивать по-своему свои собственные дела. Но мало что из своих начинаний удалось отстоять ялтинцам. Хотелось, например, земству взять в свои руки содержание южнобережского шоссе за сумму значительно низшую против нынешних расходов казны, — оказалось, что существуют к этому какие-то препятствия, что расходы казны не должны быть уменьшаемы, и вот, до сих пор, уже второй десяток лет, шоссе остается, по-прежнему, в единоличном заведывании путейского чиновника. А нужно сказать, что ни одно шоссе не находится в таких условиях дешевизны, как южнобережское; камень для этого шоссе валяется на нем же и около него; можно сказать без преувеличения, что он сам сыплется на шоссе с окружающих его скал. Понятно, как должен быть выгоден казенный ремонт подобного шоссе и как действительно должно быть трудно расстаться с его заведыванием. Как нарочно, горная местность может разрушать шоссе внезапными потоками в самое неурочное и неуказанное время, так что потребность ремонта может возникать с неожиданностью импровизации. Проверяй там себе потом капризные выходки дождей и гроз!.. Как бы ни было, а шоссе продолжает до сих пор благополучно мостить казна. И на здоровье ей.

Пытались ялтинские монтаньяры разжиться мало-мальски и еще на одном общем деле. Задумали отделаться от перекупщиков и кулаков своего рода, составили земское товарищество производителей фруктов для прямых сношений садоводов с потребителями столиц и других русских рынков. Казалось бы, тут уже ни политики, ни казенного интереса пальцем не затрагивалось; но сумели и это начинание окончить так, как у нас все кончается: общество разрешили, только не разрешили ему иметь складов других губерниях. Этим остроумным способом отделались и от этого подозрительного новшества.

Много горя потерпели ялтинцы и за свое излишнее влечение к народному образованию. Так как они сначала проявили некоторую строптивость взглядов, не обнаруживая почему-то желания сделать земские школы школами министерства и настаивая на своем праве быть не только плательщиками, Нои хозяевами, то можно себе представить. какому заслуженному негодованию подлежащих мест и лиц подверглись бедные ялтинские школы… В отличие от других наших уездов, крошечный ялтинский уезд, имеющий ничтожное и, притом, пришлое русское население, почти сплошь заселенный татарами и греками, из которых татары вовсе не посещают русских школ, а греки посещают очень мало, тратить более 10 000 рублей в год на народное образование. Его школы существуют не для одного счета, а действительно благоустроены. Я осмотрел некоторые из них и убедился, что земство к ним относится заботливо; они снабжены всякими пособиями, хорошим помещением и, что важнее всего, без исключения, все имеют учителей, окончивших курс средних учебных заведений. В ялтинской мужской школе старший учитель даже университетского образования. Обстоятельство это сделается понятным, если прибавить, что ялтинцы платят своим учителям не полтора рубля в месяц и не четверки картофеля, как советовал граф Толстой, а от 500-700 рублей в год. Старший учитель в Ялте получает даже 900 рублей. Это уважение к скромным труженикам народного обучения делает особенную честь ялтинскому земству. Но, по-видимому, обстоятельство это не всеми рассматривается с такой точки зрения, потому что учителей, приглашаемых ялтинским земством в свои школы, уже не раз заставляли покидать эту деятельность, вопреки желанию земства, по требованию подлежащего начальства. Одним из этих изгнанников, с одной стороны, награждаемых земством, с другой — изгоняемых учебным ведомством, был и тот бедняга-учитель, который не мог укрыться от преследования даже в новой своей роли чиновника банка, и которого торжественное судебное оправдание против клеветы привело к высылке из губернии. Всем памятен, конечно, его недавний процесс против г-жи Заваровой, поступками которой возмущены здесь, в Крыму, все, с кем не случалось сталкиваться.

Старания ялтинского земства о народном образовании обращают на себя внимание еще и в том отношении, что женскому образованию придано совершенно одинаковое значение с мужским. Где только заведена мужская школа, там непременно открывается и женская, что такой взгляд ялтинцев соответствует действительной потребности, доказывает цифра учащихся девочек, которая почти не уступает цифре мальчиков. В ялтинской женской школе даже 66 девочек против 49 мальчиков мужско школы.

Хуже всего, что постоянные столкновения земства с разными ведомствами и постоянные препятствия, встречаемые им к осуществлению своих начинаний, по-видимому, повергли, наконец, в апатию самое ялтинское земство. Уже в нынешней деятельности его далеко не заметно того энергического духа почина, того живого движения вперед, к лучшим порядкам, каким отличалось первое трехлетие этого земства, период его юношеского одушевления. Земство задремало на немногих пожатых им лаврах, у многих запертых перед его носом дверей…

Что касается меня, то я не оправдываю подобного малодушия; я вижу в этом нашу хорошо знакомую всероссийскую поблажку своим собственным слабостям, хватающуюся за благоприятный предлог. Борьба, настойчивость, состоит не в том, чтоб погорячиться на первых порах, а потом, при первых же серьезных препятствиях, сложить руки и своротить вину на "не зависящие обстоятельства": не дают, мол, нам делать ничего. В этом много преувеличения и неискренности: каковы бы ни были препятствия, мы их хорошо знаем; все-таки, поле для работы, для движения вперед огромное. Нужно было требовать от себя и меньше ждать от других, и задача будет решена. Если отнестись строго к самому себе, то нередко может оказаться, что как ни желателен новый простор, но что и в старой тесноте еще до многого не дойдено.

Нельзя же, в самом деле, всем нашим земствам, без исключения, уподобляться новой метле, которая метет хорошо только в первый день!

"С новины Макар две каши едал, а к весне и одной не видал", — говорит меткая мужицкая пословица.

Татары Ялты совсем цивилизовались, т.е. совсем испортились. "Прогресс", в трактирном и бульварном смысле, сделал удивительные завоевания в течение десяти лет. Теперь не редкость встретить даже простого татарина в европейском пальто, в крахмальной рубашке с манишкою. Молодые совсем перестают брить волосы и выглядят более цыганами, чем татарами; запустили себе черные патлы и те, кто постарше. Вообще, в сознании татар все более проникает убеждение, что нет надобности отличаться от русских в обычаях жизни. Вероятно, вследствие этого принципа, чистокровный ялтинский татарин стал почти таким же мошенником, как и москвич из-под Сухаревой башни. Впрочем, для прикрытия себя своею старою патриархальною репутацией, многие еще считают необходимым сохранять в своей внешности типический шик истого татарина. Поэтому, раззолоченные позументами куртки попадаются на каждом шагу. Самая заметная и полезная перемена, в смысле цивилизации, произошла с татарскими женщинами Южного берега. Здесь они вообще всегда имели мало склонности к затворничеству, но теперь они положительно расстались с чадрами и бродят на глазах чужих мужчин с открытыми лицами так же свободно, как и наши бабы. Это было особенно заметно в дни курбан-байрама, когда кончился томительный татарский пост рамазан или, по-здешнему, ураза, и все их бабье бросилось разодетое на улицы. Признаюсь, яркие бешметы и полосатые шали этих татарских дам мне показались гораздо красивее их самих.

Впрочем, на общей нравственности южнобережского татарина еще не отразилась вредно ялтинская "цивилизация". Я много расспрашивал о них наших русских, особенно простой народ, который вообще не охотник хвалить, тем более нехристя, но который зато чужд предвзятых взглядов и точен в наблюдении. От всех я слышал одно: татарин верный человек, никогда не обманет. Русский извозчик, русский каменщик с завистью говорит о благосостоянии татарина, о том, что у всякого из них есть земля, есть кони и волы.

— У ихнего брата не водится таких-то пьяниц да ругателей, как у нас, на Рассеи, и обидчиков таких нет, а живут все дружно, ровно братья, — чистосердечно признавался мне один наш мужичок.

Мне случалось попасть в гости к простому татарину, и я изумился чистоплотности и благопристойности его быта. Татарин этот был мой старый приятель Бекир, неизменный "суруджи", путеводитель мой во время моих былых странствований по горным дебрям, "маленький Бекир", столь же хорошо известный в Ялте, как и "Бекир длинный". Лет десять назад он жил у меня на даче в Магараче, в качестве дворника, комиссионера, стремянного и проч. и проч., и за все свои разнородные услуги, для которых ежедневно приходилось бегать пешком по горам за пять и за шесть верст, получал всего 15 рублей в месяц. Почему-то ему очень повезло после меня, и его восточная фантазия связала с моим именем случайную удачу жизни. Бекир восчувствовал ко мне особенную привязанность. Ему рассказали, что он воспет в "Очерках Крыма", и он торжествовал, считая себя преважною птицей. Из бедного работника он сделался, между тем, лесопромышленником и хозяином. Я потерял его из вида, уехал из Крыма, и, конечно, вовсе не думал о нем теперь, отправляясь как-то на почтовых из Ялты в Алушту.

Сижу себе, задумавшись, и смотрю в сторону, как вдруг отчаянный татарский крик останавливает коляску. Извозчик оглядывается на меня в недоумении, а с шоссе бросается на меня татарин и без всякой церемонии обнимает, целует меня, трясет за руку, осклабляясь самою блаженною улыбкою. Так мы встретились с Бекиром.

С тех пор он посещал меня и семью мою чуть не ежедневно; приносил персиков, груш, орехов из своего сада, бегал мне за виноградом, приводил верховых лошадей из деревни. Совершенно свободно входил он в гостиную моей дачи, не снимая шапки, по татарскому обычаю, подавал свою грязную руку мне и жене и преважно опускался в кресло. Если мы пили чай, он садился за чай, если обедали, он присаживался к нам обедать, в полной уверенности своего неотъемлемого права на равенство.

— Ты теперь мой кардаш (брат), — говорил он мне, — и я все для тебя будут делать. Хочешь, живи в моем доме, я ничего не возьму с тебя; хочешь, я приведу к тебе своего сына, Сеид-Биляла, и оставлю его служить у тебя без денег. Он славный мальчик, умнее большого, все тебе сделает…

Бекир настойчиво требовал, чтоб я посетил его дома, посмотрел, как хорошо живет он теперь. Когда окончилась ураза, я, действительно отправился с ним пешком в Ай-Василь, версты четыре от Ялты. Бекир прыгал, как коза, через камни надутого дождями ручья, бежавшего от горы, который он называл почему-то дорогою в Ай-Василь, и я невольно должен был следовать его примеру. К счастью, этот ручей несется вниз под сплошною тенью ореховых садов, и жаркое крымское солнце, пропекающее сквозь парусину, несмотря на конец сентября, не очень мучит человека… Когда мы были на горе, Бекир вдруг остановился и, окидывая лесистую окрестность своими рысьими глазками, стал вдруг кликать Мамеда и Сеид-Биляла таким страшным и пронзительным голосом, который можно было не только расслышать, но и узнать за несколько верст. Однако, сыновья его, вероятно, были где-нибудь далеко в лесу, потому что на его дикие крики не отзывался никто. Приходилось одним вскарабкаться на скалу, где укрылся под орехами и шелковицами новенький домик Бекира с раскрашенными балкончиками и галерейками. Старая, изношенная татарка, хозяйка Бекира, возилась коло дома, чистя посуду, и молча скрылась от нас.

Бекир сердито махнул ей головой и повел меня, сияя торжествующею улыбкою, вверх по лесенке.

— Вот какой теперь дом у Бекира! — поговаривал он, показывая мне одну комнату за другой и не спуская с меня глаз, в ожидании моих восторгов. — Домой приедешь, расскажи, какой дом у Бекира.

А дом у Бекира, действительно, мне понравился. Чистота поразительная. Полы набиты какою-то желтою, будто лакированною глиною, и нигде пушинки нет. Кунацкая вся в сплошных ковриках, вся кругом обложена матрацами и подушками в ситцевых, шелковых и даже парчовых наволочках. На стенах тоже цветные войлочки и ряд шитых полотенец, вместо карниза.

Когда заберешься без обуви в эту уютную, мягкую комнатку, над ее ковры и подушки, чувствуешь себя так удобно. Бекир спит в ней всю зиму с сыновьями, хотя в ней нет следа печки или камина.

Впрочем, Бекир тоже помазался от ялтинской цивилизации и для русских гостей держит в кунацкой даже три тонетовские стула, которыми, однако, я отказался воспользоваться.

Чтоб окончательно убедить меня в своем европеизме, Бекир снял с вешалки и принес мне напоказ какое-то пальто городского фасона, которое он себе завел.

— Теперь и сапоги буду носить, сапоги заказал! — прибавил он, самодовольно улыбаясь и косясь несколько конфузливо на свои босые ноги, с которых он только что сбросил башмаки…

— Татар теперь не надо; надо все русский, — сказал он в объяснение: — дом русский, платье русское… Татар все равно русский.

Хорошенький глазастый мальчуган, племянник хозяйки, принес нам на подносе уже, увы! не татарского черного кофе, а русского чая внакладку, с серебряными ложечками, вид которых наполнил Бекира нескрываемою гордостью. Только лепешки были настоящие татарские, в чем Бекир счел нужным сейчас же извиниться…

— Не знал, что ты прийдешь, а то бы франзоль купил, — серьезно заметил он, желая показать, что понимает все условия ялтинского комильфотства.

Даже кухня Бекира, то есть единственная комната с очагом, где находится постель его жены и где происходят все хозяйственные дрязги, чиста до невероятности. Эта чистота татарина очень поучительна для нас русских. В чистоплотности этой, в тщательном украшении комнат, в известном вкусе и даже маленькой роскоши хозяйственных принадлежностей татарина сказывается его уважение к своему человеческому достоинству, вера в свое право на жизнь наравне с другими. И действительно, трудно найти другой народ, в обращении которого было бы больше простоты и естественной свободы отношений, одинаковой с высшими и низшими.

Татары ялтинского уезда почти не выселялись в Турцию во время смут, вызванных новыми порядками военного набора. Только немногие парни, попавшие в очередь, бежали от страха, но потом и те, большею частью, вернулись. Ялтинскому татарину живется хорошо и ему незачем искать лучшего. Говоря вообще, он не терпит притеснений. Земская управа, мировой суд — очень популярны среди них, и действительно, как мне известно по многим случаям, руководствуются очень просвещенным взглядом на свои обязанности относительно татарского населения. На одно только громко жалуются татары — на стеснения от больших бар. Во время моего пребывания в Ялте, целая комиссия начальников ездила в Байдарскую долину улаживать татар с графом Мордвиновым, в пользу которого присуждены какие-то земли, которые татары упорно продолжают считать своими. Ялтинские соседи точно также жалуются на князя Воронцова; по их убеждению, он, будто бы, неправильно выдворил многих из них из купленной им Верхней Массандры, причем, будто бы, были захвачены земли старинных хозяев, имеющих на них законные "сенеты" и никогда их не продававших… Но больше всего обижаются татары на захват воды. "Вся наша вода у князя!" — говорят они.

Раздражение против этого владельца особенно велико, и мне говорили, что татары громко высказывали его чиновнику, присланному правительством для расследования причин выселения татар.

Опустевшая старинная деревня Массандра, скупленная князем послед долгого упорства татарских обитателей ее и округлившая теперь бесконечные прогулки княжеских маетностей, производит, во всяком случае, очень грустное впечатление. Не того, конечно, нужно желать для Крыма. Латифундии, от которых уже погибло столько сильных государств, которые служат подтачивающим червем даже для такого могущественного государства, как Англия, менее всего желательны и возможны в Крыму. В этой стране и табаководства и садоводства только мелкие хозяйства в состоянии разрабатывать почву сколько-нибудь производительно. Парки прекрасны, но от них нет особенной прибыли населению. Они, обыкновенно, требуют массы воды. теряющейся непроизводиотельно в поэтическом журчании разных фонтанов и каскадов, в поливке газонов и цветников; обильнейшие воды и лучшие земли отвлекаются через это от целей хозяйства.

Татары Дерекоя, Ай-Василя, Аутки огорчены теперь еще одним обстоятельством. Они почему-то уверены, что все их леса отобраны в казну. Меня очень заинтересовало это странное обстоятельство, и я наводил о нем справки.

То, что я узнал, оказалось еще гораздо более интересным, хотя, вместе с тем, и гораздо более отрадным.

В то время как наша литература, специальная и общая, силится разобрать вопрос о мерах против лесоистребления, в то время, как учреждаются для этого комитеты от правительства и от ученых обществ, собираются съезды, говорятся речи, назначаются конкурсы, вдруг оказывается, что вопрос этот уже разрешен по частному случаю и, так сказать, втихомолку самим правительством, притом, в таком решительном и крайнем смысле, о котором никто из нас не смел думать…

Все леса, общественные и частные трех южных крымских уездов (Симферопольского, Ялтинского. Феодосийского), по особому распоряжению правительства, отданы в особое владение земства и подчинены специальному заведыванию казенных лесничеств. Лесничества должны делить леса на правильные участки и разрешать вырубку деревьев только определенного возраста, через определенное число лет, с ведома земских управ.

Эта радикальная мера должна оказаться спасительною для хозяйственного благосостояния, для климата и для здоровья жителей Крыма. Давно бы следовало посмотреть на лесоистребление с точки зрения высших государственных и общественных интересов и, в числе других стеснений, налагаемых на отдельную волю гражданина, лишить его права по своему произволу губить будущность своей страны.

Крайне необходимо, чтоб мера, принятая относительно Крыма, была распространена, по крайней мере, на степные и черноземные губернии России.

Мера эта была вызвана, главным образом, заметным обмелением рек Крыма; но кажется, на ее осуществление повлияло и другое обстоятельство.

Со времени пребывания в Ливадии императорской фамилии, окрестные леса и горы стали местом любимых прогулок знатной публики. В заоблачной выси устроен был очаровательный дворец Эриклик; по дороге к нему, сред игорных пастбищ, роскошная царская ферма. Прекрасное шоссе соединило с Ливадией эти далекие приюты прохлады и уединения. Потом было проведено такое же прекрасное шоссе к водопаду Учан-су и развалинам старой крепостцы и, наконец, даже на самые Альпы Крыма, на вершину Яйлы. Это драгоценное сооружение представляет, поистине, неслыханное удобство, потому что путешественник может теперь, в коляске или карете, въехать рысью на высоту свыше 4000 футов, делая 22 версты в один конец, почти не замечая подъема, вследствие необыкновенной мягкости его, и вместе с тем насладиться ни с чем несравнимым видом первобытных лесов, диких скал и восхитительных панорам на море, Ялту и Южный берег.

Понятно, что при такой заботливости о красотах природы, окружающей Ялту и Ливадию, невозможно было оставить без внимания варварскую привычку татар вырубать самые живописные и драгоценные леса и оголять лучшие пейзажи окрестности. Уже и без того на многие версты вверх по Яйле исчезли недавно еще темневшие там колоннады исполинских пиний неописанной красоты.

Только недалеко от водопада Учан-су и далее по дороге к Ай-Петри, уцелели прежние величественные леса, полные священного сумрака и священной тишины; теперь их запрещено истреблять.

Сосны в 40 аршин высоты, стройные, как обелиски, целыми полчищами спускаются и поднимаются там по отвесным крутизнам.

С каким-то юношеским трепетом радости и счастья взбирался я вверх на гору на лихой крымской лошадке, у подножия этих безмолвных великанов, в зеленой цепи их шатров. Со мною была веселая молодая компания. Мы сделали взад и вперед 56 верст верхами, почти не слезая с седла, чтоб добраться до вершины Ай-Петри и полюбоваться с его острого пика, изглоданного бурями, на широкую красоту моря и Южного берега. Ветер срывал нас с утеса и нагнал такие облака, что нужно было торопиться домой. Мы неслись им навстречу, не видя друг друга, окруженные сплошными белыми парами, которые тоже неслись будто на крыльях. В этой лихой скачке, в этих горных странствованиях отыскиваешь свою молодость, охраняешь от иссушающего влияния житейских забот свое тело, свое сердце. Кто дышит Крымом, тот дышит радостью жизни, поэзии, долголетием. Спешите же уходить в Крым, кто может, кому еще время...

Е. Марков, Очерки Крыма, 1872


 
© 2005-2017 Большая Ялта : Крым